Чем и воспользовались, перебравшись в СПб. Здесь они, с одной стороны, считались инородцами, но, с другой, жилось им очень неплохо, и чем ближе подступала революция, тем лучше. Гармонии внутри предков, тем не менее, не было. Одни имели фамилию на -сон, считая себя шведами. “Соны” преуспели в Петербурге больше и на “ненов” смотрели свысока, считая “финнов” бедными родственниками. После революции “соны” все бежали, кроме Ники, полковника Генштаба, которого большевики пустили в расход. “Нены” бежали тоже, но, как мы видим, далеко не все. Ни те, ни другие – за исключением одной сорвиголовы – никогда не вернулись в Россию-матушку. Что стало с ними за границей, дед мой понятия не имел.

Но, надо думать, ничего плохого. Как жили здесь при батюшке царе, так и продолжили там, где ничего не изменилось к худшему благодаря тому, что царский генерал барон фон Маннергейм, тоже из наших шведско-финских, навел порядок в бывшем княжестве, разогнав всю красножопую шантрапу.

Так вот и надо было – к Маннергейму.

Зачем он ждал ареста?

Дед отвечал, что Петроград был перекрыт, что без разрешения Смольного никого не выпускали, что на Финляндском вокзале, как и на всех других, специальный большевистский КПП был, через который офицеру было не проскользнуть.

Но я имел в виду “бежать” не в смысле уехать в поезде по билету. Я видел перед собой побег на своих двоих – сначала через центр, проспекты и мосты, затем через фабричные окраины и заставы, а там через заснеженные болота и все редколесье, что вырастало навстречу препоном естественным, но ведь преодолимым.